московский художнк Морозов Николай Сидорович

	О художнике  Живопись По Руси Крым Русская история Великая Отечественная Портреты Натюрморты, интерьеры Поселок Автопортреты Мозаика Копии  Графика Графика Обнаженная модель  Литературное наследие Стихи Воспоминания  Видео и аудио Фильм Воспоминания

Воспоминания о П.Д.Корине

Газета "Московский художник". 1992. 11 декабря. (№50). с.2

В 1943-1944 годах я участвовал в боях на Северо-Западном и втором Украинском фронтах, командуя взводом в пятой гвардейской авиадесантной дивизии. После двух тяжелых ранений был списан, как инвалид второй группы, и давняя любовь к рисованию привела меня в студию для инвалидов Великой Отечественной войны при Комитете по делам искусств.

В 1946 году на уроке композиции Иван Иванович Захаров заинтересовал нас рассказом о художнике Павле Дмитриевиче Корине, у которого, как он заявил, бывал дважды. Подробно говорил о доме, о мастерской, о гигантском чистом холсте и этюдах к «Руси уходящей». Когда в Третьяковской галерее открылась выставка, где был экспонирован портрет маршала Г.К.Жукова, написанный Кориным в Потсдаме, Захаров советовал нам посмотреть, и особенно обратить внимание как написаны ордена.

Закончил шестилетний курс учебы, получил диплом за подписью К.Ф.Юона, а в перспективе ничего не светит: инвалидная пенсия (36 рублей) едва держала на ногах. Как-то мы с приятелем поехали на Масловку к художнику Александру Титовичу Иванову. Он нас тепло встретил, угостил чаем. Видя как мы не устроены в жизни, говорит: «Вчера передавали по радио, что Корин набирает помощников по мозаике. Чем не случай поправить ваше положение?» Я молчал, приходя в себя, почему-то сомневаясь — тот ли это Корин, о котором я так мечтал. «Тот самый, — подтвердил Иванов. — Большой мастер».

Наутро мы с приятелем пришли первыми в мозаичную мастерскую — в депо метрополитена станции «Измайлово», где в углу стояли огромные картоны. Корина не было.

Бригадир Соротченко, посмотрев наши работы, сказал: «Нормально работаете, ребята. Можете выбирать любое панно». Я выбрал Александра Невского и с жаром ушел в работу. Заканчивая эскиз сухого набора, понял, что не хватает серо-бархатистых камней. И вот, возвращаясь после обеда вдоль трамвайной линии, которую разбирали, остановился возле груды камней-булыжников. Подняв камень, ударил им по лежащему на земле, тот лопнул. Какая же красота поразила меня в расколе! На другой день, надрывая плечи, притащил а мастерскую полмешка камней. Разбив их и обработав на машине, положил там, где их не хватало. Подошли художники и были удивлены как обработанный булыжник дополнил и обогатил набор.

Когда приехал Корин, меня с ним познакомили.

Осматривая сухой набор «Александр Невский», он одобрил мою находку с булыжниками. Потом, окинув взглядом мастерскую, сказал: «Скоро закончу эскизы и дело пойдет. Только вот рамы к эскизам мне надо помочь покрасить». Я, не задумываясь, согласился помочь Корину.

Получив адрес, я не мог поверить, что моя мечта сбывается. Дверь открыла старушка и спросила: «Коля?» Я ответил: «Да». «Коля, идите, он вас ждет».

В конце длинного коридора, налево — мастерская Корина. Сердце учащенно билось. Он сидел и писал эскизы. «Здравствуйте, Павел Дмитриевич». «А, Коля! Я вас жду». Он взял банку с краской и, помешав, говорит: «Колер хороший, можно красить».

Я приступил к работе, а Корин сидел рядом и сосредоточенно писал эскизы. Мне не верилось, что я в его мастерской, вижу легендарный гигантский холст, этюды к нему, стоящие у стены. Крася рамы, я поглядывал как двигалась рука гениального мастера.

Покрасил восемь рам. Он одобрил, сказав: «Молодец, я бы так не покрасил». В мастерскую вбежал пес Найк. И стал лаять то на меня, то на Корина. Я не понимал, а Корин говорит: «Коля, кончайте работу, Найк зовет нас обедать. Когда звенят ложками, вилками, он всех в доме зовет к столу». Подали обед, Павел Дмитриевич налил маленькие рюмочки столичной. Я застеснялся, а он говорит: «Ничего, Коля, нам еще долго предстоит вместе работать». Потом выпили по второй. Улыбнувшись, он сказал: «Без троицы дом не строится».

После обеда поехали в мозаичную мастерскую, где народу прибывало, работа принимала оживленный характер, воздух был наполнен свежепиленной сосной. Дух захватывало — как окинешь взглядом весь объем работы.

Восемь картонов 8 на 6 метров каждый. Железобетонные блоки возводили рядом с картонами. К ним плотники строили леса, подсобные готовили замесы. Коллектив вырос до 50 человек. Корин поднимался по стремянке, прорисовывал картоны по размеченному исполнителями рисунку. Когда переходили на блоки, первый камень предлагали автору, но как Корин не старался впихнуть его в цемент, камень все выпадал. Махнув рукой говорит: «Вы работайте сами, у меня не получается». Он продолжал прорисовывать картоны, и, если что менял в рисунке, то ставил натурщика и рисовал блестяще. Тут он был недосягаем.

Время подпирало нас так, что в последний месяц работали по 20 часов в сутки, спали на привезенных матрасах, на шестиметровой высоте, на тепловых батареях между двух картонов. Заспавшихся будили брызгами холодной воды. Работа двигалась на энтузиазме, при отдаче всех наших сил.

Окончание работы решили отпраздновать всем коллективом. И вот блоки увезли, картоны разобрали. Опустела мастерская и только веселый смех и дружеские тосты сотрясали воздух, прославляя Корина. Было приятно сознавать, что работали и мои однокашники по студии инвалидов.

...Всю жизнь по праздникам Корин ходил в церковь. Молясь, он случалось выбирал подходящую модель. В 1925 году в Донском монастыре проходило отпевание патриарха Тихона. Сумерки, стоит народ с зажженными свечами. Плач. Заунывное пение. Прошел схимник. Калики перехожие, слепцы у ограды, ряд нищих. Корин запоминает это, уносит с собой в душе.

В мастерской, слушая музыку Берлиоза, он записывает в дневнике: «Помни день гнева, день суда, которые превратили мир в пепел. Какая музыка! Вот как надо писать!» И он пишет один за другим композиционные портреты, которые получили название этюдов к «Руси уходящей». Корин, поклоняясь всему великому в искусстве, совершенствовал свое мастерство.

Корин решил покрыть свои работы лаком. Я в этом принимал самое активное участие, а Корин рассказывал мне историю каждого портрета. «Самый первый портрет, — стал вспоминать Павел Дмитриевич, — я написал столетнего старца в Палехе, приписал ему позже рясу. С этого собственно все и пошло».

Когда положили другой холст для покрытия лаком, Корин говорит: «Это отец Федор — студент медицинского института, отличник. Проходя мимо церкви, где шла служба, он зашел в храм и отстоял службу до конца, а когда вышел на улицу, ему все показалось вдруг таким пустым и ничтожным, что он ушел в монахи. Прислуживал в церкви истопником, чистил церковную утварь, спал на колокольне. Сухой, стройный, полный величия и воли непреклонной. В монашеской одежде, с опущенными сильными руками — тонкую талию опоясывает широкий ремень, длинные волосы спадают с головы ниже плеч, лицо волевое. Таким он позировал мне. Пришло время репрессий, стали закрывать церкви и монастыри, отцу Федору предложили отречься. “Если завтра я не приду позировать, знайте, Корин, меня расстреляли. Я не отрекусь”. И он не пришел. Вот, Коля, что заставляло меня писать этих людей!» — закончил взволнованный Павел Дмитриевич.

Писал он характерных нищих, писал и отреченных, которые потом стали возглавлять Духовную академию в Загорске. Самостоятельных сильных портретов у Корина накопилась целая серия. Свои работы Корин стал показывать художникам — слух дошел до Алексея Максимовича Горького. В сентябре 1931 года Горький посетил мастерскую Корина на чердаке Арбата, 23. Просмотрев все работы Корина, Алексей Максимович пришел в такой восторг, что перед Кориным открылась вся европейская культура: Италия, Франция, Германия, Англия. Путешествуя, Корин заполняет альбомы рисунками и акварелью. А пока Корин путешествует, по инициативе А.Горького для художника построили особняк с мастерской и квартирой в четыре комнаты. В мастерской поставлен холст огромный без единого шва, и все необходимое для работы. Посещая Корина в новой мастерской, Алексей Максимович, довольно потирая руки, говорил: «Отлично! Вы, Корин, накануне написания большой картины и назовите ее “Уходящая Русь”. Обязательно напишите», — повторил Горький. Не раз Михаил Васильевич Нестеров говорил Корину: «Вам создали все условия для работы и вы должны написать картину, а то я с того света пальцем буду грозить». Ни Горький, ни Нестеров не видели эскиза, считая это тайной автора.

Как обычно перед обедом Корин наливал маленькие рюмочки столичной, после третьей у меня было хорошее настроение и я задал Корину вопрос: «Что вам нужно, чтобы приступить к работе над картиной?» Помолчав немного, Корин сказал: «Сто тысяч денег и год времени, чтобы ничто не мешало». «Так вы только по станции “Комсомольской” на картонах получили триста тысяч рублей», — выпалил я.

Корин промолчал, встал и мы пошли в мастерскую. Посмотрев на огромный холст, Корин говорит мне: «Представь, что картина написана. Ну и что? Провалялась бы на валу лет пятьдесят, а то и все сто». После короткой паузы, неожиданно он признался мне: «Да и не думал я писать картину, — это идея Алексея Максимовича Горького».

Откровение его меня поразило, а он, поглядывая на намеченную на холсте углем композицию картины «Сполохи», сказал: «Вот 19 лет стоит. Думаю написать, а там и большой холст можно запачкать, чтобы после меня не порезали на этюды». А я ему говорю: «Чтобы запачкать нужен эскиз, а его нет».

Как-то после обеда Корин молча прикнопил к планшету лист ватмана и добавил еще половину листа. «Что вы надумали?» — спрашиваю. «Эскиз к “Уходящей Руси” буду писать». На другой день интерьер и несколько фигур были нарисованы — в этом он мастер. Когда я пришел дня через три, Корин работал над эскизом в красках, акварелью с белилами. Был написан фон и начаты фигуры. Я стал восторгаться, а он говорит: «До чего, Коля, противно писать эскиз». «А вы, Павел Дмитриевич, не эскиз пишите, а картину малого размера. И получается у вас не “Уходящая Русь”, а “Торжественная литургия”».

Когда эскиз был написан, Корин им как бы оправдался перед памятью Горького и Нестерова. И не думал большой холст запачкать, как обещал. Он вплотную ушел в работу над картиной “Сполохи”, ушел на целых пять лет. Когда я приходил в мастерскую и молча смотрел на холст, он спрашивал меня: «Чего молчишь? Скажешь — долго...». «Суриков “Меньшикова в Березове” написал в три года, а вы работаете четыре и до конца еще далеко». «Вот будешь писать картину и будешь искать тон, тогда узнаешь, что такое долго». Корин в картине ценил выше всего тон, и любил говорить: «Есть тон — есть искусство».

Как-то раз вхожу в мастерскую, а Корин сидит на стремянке высоко, пишет на шлеме склонившегося воина у ангелов и, увидев меня, восторженно говорит: «Коля, пишите как можно жиже, до бесконечности писать можно». Он был рад успеху — шлем получился объемный и по цвету красивый.

Был у меня еще один вопрос, и я за чаем наконец решился спросить Корина: «Что означают вас порочащие статьи в газетах за подписями — Шмель, Пчела, Оса. Я читал их еще будучи студентом в 1949 году?» «Это Сашка Герасимов писал», — и он показал мне пачку газет. «А какова причина?» «Была у меня группа художников. Во время беседы один и говорит: “Павел Дмитриевич, а Александру Герасимову дали орден Ленина ко дню рождения”. Я возьми да и скажи: “Кому дали орден — царю халтуры”. Герасимов это крепко запомнил и, возглавляя Академию художеств, зачислил меня в “формалисты”, все мои работы были убраны в запасник».

При встрече с знакомыми и друзьями Корин любил поскулить о своем притеснении, а мне говорил: «Дурак я, Коля, дурак я и есть». «Что вы так?» «Многого не сделал бы, будь я поумней». По характеру Корин был гордый, независимый и вспыльчивый.

...Корин не был рафинированным интеллигентом и оратором. Он мог взорваться, выплеснуть такой набор слов, что ему позавидовал бы любой сапожник.

За 15 лет, живя месяцами в его доме и работая совместно с ним, я хорошо познал его колючий характер. Жесткость характера убедительно отразилась в его живописи.

Как-то на Арбате я случайно встретил Александра Дмитриевича — брата Корина. Разговорились. «Вы, Коля, пишите интерьер мастерской Павла?» «Да». «Напишите как следует и сдерите с него как следует». «Да он и даром не возьмет», — возразил я. «Возьмет, — заверил Александр Дмитриевич. — Павел хоть и получил премию — Ленинскую, а как был мужик, мужиком и остался». Он спешил и мы расстались. Я подумал, значит был разговор о моем интерьере. Вот почему Корин мне говорил: «Если бы я был в закупочной, то назначил бы 25 тысяч». «Так это вам за портрет дают столько», — заметил я. «Она этого стоит», — подтвердил Павел Дмитриевич.

Корин на протяжении многих лет собирал иконы. Как-то при мне пригласил искусствоведов по древнерусскому искусству. Посмотрев его выставку икон, те говорят Павлу Дмитриевичу: «Иконы-то все плохие». Корин поехал с претензией к Тюлину: «Что же ты мне плохие иконы продавал?» Тюлин Михаил Иванович в тон ему отвечает: «За науку деньги платят. Теперь-то ты у меня плохую икону не купишь». Корин продолжал покупать иконы, но осторожно, советуясь с Барановым — реставратором древнерусского отдела Третьяковкой галереи. Многие иконы из его собрания мне приходилось реставрировать, укреплять и покрывать олифой. Позже вышла книга о собрании коринских икон. И тут Корин не промахнулся.

Н.С.Морозов